facebook - ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯtwitter - ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯgoogle - ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯpinterest - ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ%d0%bf%d1%80%d0%b0%d0%b7%d0%b4%d0%bd%d0%b8%d0%ba

 

Прошли те времена, когда работу всякого съезда КПСС сперва исступленно освещали в средствах массовой информации, затем издавали огромным тиражом материалы и изучали бессмысленно и беспощадно. Теперь о партийных междусобойчиках мало кто помнит. Так отчего же мы решили вспомнить о XXII по счету съезде, завершившем свою работу 55 лет назад? Оттого, что он на съезд КПСС мало походил — напоминал скорее гулянку. Мордобоя, правда, не было. Зато прочие атрибуты присутствовали …

 

Гости и подарки

Сперва зафиксируем детали.

XXII съезд партии начался в Москве 17 октября 1961 года и уложился в 2 недели. Гостей было привычно много: большинство своих (4 394 делегата с решающим голосом и 405 — с совещательным) и немного заморских (делегации 80 зарубежных партий, от каждой из которых выступил тостующий). В качестве «странного гостя» был приглашен Василий Витальевич Шульгин — он уже отсидел свое во Владимирском централе, сменил 2 инвалидных дома и наконец обосновался в однушке во Владимире. Почему русский националист и монархист был допущен к праздничному столу? Нет, он не полюбил социализм, но у него вдруг проявились симпатии к большевикам («Красные, — писал он, — на свой манер прославили имя русское, как никогда раньше»). И он принимал отречение Николая II — каков символ!

Гуляли в Кремлевском дворце съездов, достроенном прямо накануне, что сделало его первым подарком к торжеству. Из остальных следует помянуть Волгоградскую ГЭС, пущенную в день открытия съезда, взрыв самой мощной в истории термоядерной «Царь-бомбы», фактически ставший финальным праздничным фейерверком (испытания состоялись за день до закрытия съезда, 30 октября), и открытие памятника Карлу Марксу (29 октября). Получая последний, делегаты и гости смогли размять ноги: «холодильник с бородой», по словам Фаины Георгиевны Раневской, встал напротив большого театра. Скромные подарки от родственных коммунистических партий, вроде «шляпы простого панамского крестьянина», также имели место.

 

Чем потчевали

Съезд утвердил 2 документа: «Моральный кодекс строителя коммунизма» и третью Программу КПСС.

«Моральный кодекс» пережил эпоху, хоть новая редакция Программы КПСС (XXVII съезд, 1986 год) убрала его за ненадобностью. О нем вспомнили другие, и позже, например Геннадий Андреевич Зюганов (2009 год): «Моральный кодекс строителя коммунизма списали с Нагорной проповеди». Принятая Программа венчалась словами: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Или — словами Никиты Сергеевича Хрущева — «уже отчетливо видна сверкающая вершина, на которую в недалеком будущем советский народ водрузит знамя коммунизма».

В контексте надвигающегося коммунизма было заявлено: «К концу 1965 года у нас не будет никаких налогов с населения». Казалось бы — живи да радуйся, однако расслабляться было нельзя: в силу победоносного движения к вершинам обострялась классовая борьба с соседями-капиталистами: «Мы говорили, что имеем бомбу в 100 миллионов тонн тротила. И это верно. Но взрывать такую бомбу мы не будем, потому что если взорвем ее даже в самых отдаленных местах, то и тогда можем окна у себя повыбить. (бурные аплодисменты). Поэтому мы пока воздержимся и не будем взрывать эту бомбу. Но, взорвав, 50-миллионную бомбу, мы тем самым испытаем устройство и для взрыва 100-миллионной бомбы». Это, собственно, по поводу уже помянутой «Царь-бомбы».

На съезде была вновь актуализована «кузькина мать», обкатанная в 1960-м на 15-й Ассамблее ООН. И вот опять: «Беседуя с ними (недоверчивыми капиталистами), я говорил: «Обождите, мы вам еще покажем кузькину мать и в производстве сельскохозяйственной продукции» (бурные, продолжительные аплодисменты).

Активно и пока успешно усваивалась целина, а кукуруза победоносно продвигалась на север: «Там, где кукуруза не родится, есть «компонент», который не содействует ее росту. Этот «компонент» надо искать в руководстве».

Был отмечен размах жилищного строительства в Москве с 1958 года началось активное строительство хрущевок.

Выявлены и исторгнуты внутренние враги. Еще на ХХ съезде выпороли Лазаря Моисеевича Кагановича, который «упорно цеплялся за паровоз, не давал ходу электровозу и тепловозу» (занятно, что Московский метрополитен в 1935-1955 гг. носил имя Кагановича). Помимо Кагановича, отличился Вячеслав Михайлович Молотов, посчитавший несвоевременной решительную политику партии в отношении целины.

Дело, конечно, не упиралось в паровоз и целину, и о злодейской опухоли в сердце партии принято говорить как об «Антипартийной группе Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова». Трое первых утратили влияние после развенчания культа Сталина, а «примкнувший» высказал личные претензии к Хрущеву, но поскольку был его выдвиженцем, , потерпел за отступничество. Еще на Пленуме ЦК КПСС (июнь 1957 г.) все они были выведены из состава ЦК КПСС. Послевкусие оказалось столь сильным, что в резолюции XXII съезда об антипартийной группе говорилось почти в четыре раза больше, чем о критикуемом культе личности Сталина.

Но о Сталине, конечно, не забыли — поминали. Много, схожими выражениями, уныло сетовали на неуместность его посмертного возлежания в Мавзолее, пока в последний день работы съезда слово не получила старшая большевичка Дора Лазуркина; она и обозначила цель: «Мы приедем на места, нам надо будет рассказать по-честному, как учил нас Ленин, правду … о том, что было на съезде. .. И было бы непонятно, почему после того, что … было вскрыто, рядом с Ильичом остался Сталин». Следующие ее слова решили судьбу залежавшегося в Мавзолее генералиссимуса: «Я всегда в сердце ношу Ильича … Вчера я советовалась с Ильичом, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: «Мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии». (Бурные, продолжительные аплодисменты).

Оказалось — видения посещают не только принцев датских, но и старых революционерок.

В общем, праздник удался. И досужие наблюдатели остались довольны: «Давно я не помнил такого интересного чтения, как речи на XXII съезде!» — писал осевший в Рязани Солженицын.

 

В своем пиру похмелье

Так что же пошло не так? Почему в скором времени эти пьянящие пророчества и посулы обернулись тяжелым похмельем?

Почему через год на выставке в Манеже Хрущев громил «дегенеративное искусство»? почему именно в 60-х в СССР проявилась «карательная психиатрия»? почему годами из страны выдавливались маргиналы: Буковский, Есенин-Вольпин, Солженицын? Почему возникло понятие «кухонные разговоры», почему существовала советская литература и литература самиздата? Почему исключение из комсомола было страшно? Почему, наконец, в 70-80-е годы (нам уже полагалось, обосновавшись на сверкающей вершине, поплевывать на капиталистический мир, задавленный налогами) из Москвы в ближайшее Подмосковье ходили «колбасные электрички»? почему через 55 лет после «развенчания культа» на высочайшем уровне признаются неоспоримые заслуги «эффективного менеджера», он едва не становится «именем России» (2008 г.), а Волгоград вновь может стать Сталинградом?

На том же Пленуме, разгромившем антипартийную группировку, почему никто не услышал аспида-Кагановича, впрямую обратившегося к Хрущеву: «А вы разве не подписывали бумаги о расстреле на Украине? Если задачей даже узкого круга партийцев-реформаторов было переложить ответственность на других, что же говорить о всеобщем покаянии? Как тут не вспомнить Сергея Довлатова: «Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить — кто написал 4 миллиона доносов?».

Признать вину трудно. Каяться страшно. Признать некомпетентность — даже и опасно. Депутаты разъезжались по домам в шляпах «простых панамских крестьян». Праздник закончился. Закончился ничем. Хотя бы без мордобоя — и то хлеб.